All that is composed will decay...

Деконструкция как один из признаков постмодернистского текста (на примере текстов Ренаты Литвиновой)

Feb 7, 2012

Я визиуалист и показываю зрителю свой личный сон. Я показываю не реальность, а свою версию реальности. (Рената Литвинова)

Деконструкция как один из атрибутов постмодернисткого текста (среди прочих — отсутствие авторства, интертекстуальность, повышение значимости контекста и т.д.) характеризует текст Ренаты Литвиновой в грамматическом смысле: очень часто устоявшиеся формы – семантические, синтаксические или лексические – разрушаются инверсией, окказионализмом или при помощи иного стилистического приема.

Ж. Деррида выделяет несколько основных черт, присущих деконструкции:

✎ Так, общую стратегию деконструкции автор определяет, как стремление опрокинуть или перевернуть существовавшую иерархию, гегемонию, которая, так или иначе, задается бинарной оппозицией. Задача здесь заключается в том, чтобы снять саму структуру оппозиции, чтобы построить, заново создать новую концепцию письма и новую концепцию текста.

✎ Всякий застывший, остановившийся смысл, по мнению Ж. Деррида, требует немедленной деконструкции.

 «Темноту», непонятность Ж. Деррида вообще считает имманентным свойством письма, связанным с невозможностью абсолютно прозрачного значения: всегда остается некая зона мерцания непроявленных смыслов. И в этой связи довольно естественно, что письмо у Ж. Деррида стремится обрести магическую силу.

Деконструированный текст оказывается информационно избыточным: для того, чтобы донести до адресата смысл сказанного (или написанного) необходимо неоднократное повторение: героиня «Увлечений» вспоминает о покончившем с собой возлюбленном, которого «желали выкрасть и захоронить, но только теоретически, только теоретически, только теоретически». Офа из «Трех историй» постоянно повторяет уже сказанное:

«Доктор, сюда идут. Идут сюда», «Я не хочу, чтобы ты видел моего лица: оно такое разгоряченное – просто я у цели, доктор. Иди! Значит, я у цели, доктор… Оно такое разгоряченное, мое лицо… Иди!», «Так–так–так–так…».

Отношение к жизни и отношение к смерти также подвергаются деконструкции: героини Литвиновой отдают предпочтение последней (неважно, их это смерть или смерть другого человека), отношение к ней разительно отличается от традиционного, основанного на христианской идеологии. Смерть либо рассматривается в своем физиологическом проявлении: «он знал и поэтому–то в конце вскрытия закурил и, сделав разве что для вида две–три затяжки, бросил окурок прямо в живот Риты Готье, и тут же его ассистенты так и зашили» («Увлеченья»), либо эстетизируется, демонстрируется как красивое и даже желанное (возможно, более желанное, чем жизнь) явление. Из повести «Обладать и принадлежать»:

«Ты согласишься на смерть, только если она будет красива. Вот если она будет некрасива, ты спасешь себя, а если все будет окрашено благородными красками, тогда ты согласишься…», «Но ты знаешь, такая смерть, я ее себе сейчас представляю, не страшит меня. Мне не страшно. Она как подруга мне, улыбающаяся, сестра, вся в белом»

В фильме «Богиня: как я полюбила» присутствует следующий диалог:

— Мать–призрак: Слушай: тут многие хотят с тобой познакомиться, выражают свое почтение и просили передать, чтобы ты не боялась умереть.
– Фаина: Умереть?
– Мать–призрак: Не бойся: так надо.
– Потусторонние: Соглашайся! Соглашайся!»

В определенной степени «зеркальной» по отношению к предыдущему примеру оказывается реплика из «Трех историй»:

«Мама, ну это же хорошая смерть. Ты же сама мечтала и грезила о ней, а я воплотила ее в жизнь».

Деконструкции в итоге подвергается вся система моральных норм, принципов человеческих отношений. Здесь также снимаются оппозиции: не существует ни добра, ни зла, любой поступок – каким бы ужасным он ни казался обычному человеку – возможен, и для него найдется оправдание.

Неудивительно, что самой запоминающейся из всех фразой в новелле «Офелия» оказывается следующая:

«Я не люблю мужчин, я не люблю женщин, я не люблю детей. Мне не нравятся люди.
Этой планете я поставила бы ноль».

Постмодернистские принципы распространяются не только на процесс создания текста, но и на процесс его восприятия: здесь также снимаются бинарные оппозиции, и ничто уже не обладает единственным значением.